А на самом деле глаза его косят совсем не туда. И не только глаза, даже рука судорожно подтянулась к самому подбородку и сжалась, готовая к броску, - лишь протяни, и достанешь. Достанешь... Незаметно достанешь... Медленно так, незаметно. А потом сожмёшь в кулаке, а кулак - в карман. И разожмёшь... Сердце бьётся так сильно, что удары бьют в самую шею. Как молотком. А в мозгу стучит настойчивая, неотвязная мысль: - Ножичек. Надо же, - какой ножичек! Весь блестящий, весь горит огнём. А сколько в нём предметов! Целых два ножика, шило, штопор и ещё что-то. Всю жизнь мечтал о таком!

Никто не смотрит, продавщица отвернулась. А?.. Он быстро оборачивается и упирается взглядом в широкий офицерский ремень. Взгляд ползёт ещё выше и обнаруживает лейтенантские милицейские погоны и широкую добродушную улыбку.
- Что, нравится ножичек, мальчик?
- Д-да... - отвечает он и боком отходит от прилавка к двери. В школе Миркин учился, как все. И относились к нему тоже ровно - что заслужил, то и получи. Кроме любимого предмета. Предмета, который он знал лучше других, по которому читал уйму дополнительных пособий и массу художественной литературы. Может быть, поэтому и не любила его Дора?

Историк Дора Семёновна Волошинова была педантом и не выносила всяких там фантазий.
- Миркин, - говорила она, ставя с чувством выполненного долга четвёрку в его дневник, - ты непоследователен и сбивчив, хотя и много читаешь. В вузе-институте этого не любят. Он огорчался, но историю любить не переставал.

Однажды он забыл в парте тетрадь по тригонометрии. Вернувшись в класс, он быстро подошёл к своей парте и почувствовал, что наступил на что-то маленькое и твёрдое. Предмет под его ногой оказался золотым кольцом. На следующий день во время большой перемены в класс вошла Дора. На её лице было смятение.
- Ребята, - обратилась она к классу, - вчера на одном из уроков я потеряла своё обручальное кольцо. Никто из вас не находил?
- Находил, - сказал Миркин. - Вот оно, Дора Семёновна.
Всю жизнь с того памятного дня в магазине он ощущал за своей спиной присутствие суровой и неумолимой силы по имени Совесть. Действия этой силы не всегда согласовывались с логикой обстоятельств, часто вредили самому Миркину или его близким. Но никакие обстоятельства никогда не оказывали решающего влияния на окончательный "приговор". Он всегда бывал бесстрастен и безоговорочен. Конструкторы в его отделе никогда не боялись, что он их "подставит" перед главным. Хотя иногда это и не помешало бы, для порядку.
- Ты проверил за машинисткой текст? - спросил Миркин как-то Сержа Грикурова, выполнявшего сверхсрочную и ответственную работу.
- Учти, что через неделю она увольняется и уезжает.
- Конечно, Фима! Всё будет в порядке, вот увидищь! - как всегда с пафосом продекламировал Серж.
Через месяц, делая окончательную сверку перед представлением на подпись главному конструктору, Миркин обнаружил в тексте документов многочисленные ошибки. А добрая треть вообще не была отпечатана.
- Ефим Абрамович, - позвонил ему Канторович, - где твой РС? Не готов? Если не ошибаюсь, через неделю срок!
- Пока не готов, Яков Михайлович.
- В чём дело? Ты всегда сдавал досрочно. Заказчик торопит!
- Моя вина, Яков Михайлович. Будем задерживаться после работы. К сроку сдадим.

И успели. Правда, потрудиться пришлось на совесть. В том числе и Сержу. Был доволен и третий - незримый и строгий судья, эффект присутствия которого сказался и на этот раз.

Борис Либкинд